Длительность 106 минут

Экранизация одноимённой повести нашего соплеменника Песаха Старка (1905–1996), писавшего под псевдонимом Юлиан Стрыйковский. Проект долгое время вынашивался режиссёром Ежи Кавалеровичем (1912–2002), вложившим в него сложную образную систему. Сначала — содержание. Перед зрителем проходят сутки от начала Первой мировой войны. Действие разворачивается в придорожной корчме‑аустерии на границе австро‑венгерской Галиции и Царской империи. Хозяин заведения, старый мудрый еврей Таг (Франтишек Печка), открыл двери для разноплеменных беглецов, спасавшихся от наступающих русских войск и слухов о погромах. В аустерии оказались хасиды, изгнанные из своих местечек; баронесса, пытающаяся убедить Тага бежать; венгерский гусар, потерявший свой полк; горожане, охваченные паникой. Сюда пришёл и молодой еврей Бум Крамер, несущий тело своей погибшей от случайной пули возлюбленной Аси. Ночь в корчме превратилась в череду воспоминаний, молитв, споров, отчаяния, попыток понять происходящее. Люди разных сословий, культур и мировоззрений оказались заперты в одном пространстве, где страх перед войной столкнулся с надеждой на чудо. На рассвете беглецы — главным образом хасиды — попытались очиститься в реке и погибли под огнём орудий. Аустерия стала для них последним иллюзорным убежищем исчезающего мира.

Но, Стрыйковский и Кавалерович показали аустерию не просто как место действия драмы, а как сгусток культурного и исторического времени. В ней отразилась судьба империи Габсбургов и, особенно, восточно‑европейского еврейства. В одном помещении, как в многонациональном государстве, собрались евреи, поляки, венгры, аристократы, крестьяне. Каждый персонаж — носитель собственной традиции, языка, социального слоя. Их вынужденное соседство лишь подчёркивает хрупкость многоязычного мира — «лоскутной монархии», которая начала разваливаться под давлением войны. Это уклады жизни показаны на грани исчезновения: они ещё живут в традициях мирного времени, но уже обречены на гибель. Хозяин аустерии — человек, пытающийся сохранить достоинство и порядок в хаосе. Когда баронесса предлагает ему бежать, он спрашивает: «Если человек не чувствует себя уверенно в собственной постели, тогда где он может себя чувствовать уверенно?» — и остаётся на своём  посту, как последний хранитель мира, который рушится у него на глазах.
На этом фоне зритель видит редкое и глубокое изображение общины галицийских евреев на сломе эпох. Еврейский штетл показан исчезающим космосом. На экране проходят хасидские молитвы и танцы, бытовые ритуалы и философские споры. Однако это не просто этнографические зарисовки: хасиды предстают воплощением духовной энергии. Их экстатические танцы и молитвы выражают веру в чудо и в божественный порядок, попытку удержать связь с Богом, когда реальность распадается. Таким образом, аустерия — миниатюра исчезающей цивилизации, последняя вспышка её духовной силы перед гибелью.

Трагедия Второй мировой войны лично пережитая режиссёром, иные последующие события позволили Кавалеровичу вывести фильм за пределы исторической конкретики. Аустерия стала универсальной моделью мира, стоящего перед катастрофой. Первая мировая война на экране — не просто грандиозная бессмысленная бойня, но символ конца эпохи, предвестие глобальных катастроф XX века. Здесь и распад империй, геноцид Холокоста, исчезновение традиционных культур и народов, массовые убийства и переселения. Аустерия в жутком круговороте насилия — это сама земля, а первый день войны — начало Апокалипсиса. Никто не может уехать из аустерии, потому что нельзя покинуть свою планету, нельзя покинуть то место, в котором тебе определено быть. Таг понимает это лучше остальных. Он видит в своей корчме разные реакции людей на надвигающийся конец: молитву как попытку найти смысл; танец — отчаянное утверждение жизни;  любовь как последнюю надежду; страх — естественную реакцию на хаос; бегство — инстинкт самосохранения. Каждый персонаж — архетип определённой модели человеческого поведения перед катастрофой.
Так что же могут люди противопоставить войне? Фильм даёт пессимистичный, но честный ответ: ничего, кроме человечности. И старый Таг — обыкновенный еврей, не совершивший в своей жизни ничего выдающегося, — обретает в финале голос праведника: «Всё, что мы можем противопоставить злу, неправедному суду, катастрофе — чистое сердце». Эта сила не может остановить войну, но способна сохранить человеческое достоинство в момент гибели мира. Аустерия — временный ковчег, где люди пытаются спастись от потопа истории. Но корабль оказывается хрупким, а спасение — иллюзией. Тем не менее именно в трагедии рождается последний акт человечности, который делает гибель не бессмысленной.

Итог: «Аустерия» — не просто историческая драма, а многослойная философская притча.
Первый смысловой уровень — антивоенная драма, история беглецов в корчме.
Второй — образ Австро‑Венгрии и еврейского штетла как исчезающего мира.
Третий — универсальная картина человечества, стоящего перед апокалипсисом.
Соединив их в одно целое Кавалерович создал фильм, в котором частное становится символом, а символ — универсальной правдой о человеческой судьбе.