Длительность 180 минут

Известен также под названиями «Солнечный свет«, «Зонненшайн». Киноверсия одноимённого романа режиссёра. Автоэкранизация Сабо вызвала не только внимание, но и разноречивые отклики у российских критиков. К примеру, Е. Стишова, в декабре 2000 года, высоко оценив кинокартину, назвала ее «последним киноэпосом уходящего века». Она нашла в ней «вызов роскошной пустоте супертехнологического кино». С другой стороны, А. Стрелков в статье, эффектно названной «Коммунист, как еврейский мессия» (сайт «Gazeta.ru» 17.05.2001) охарактеризовал фильм как «нравоучительный, схематический опус», в котором его создатель «поучает евреев, а заодно и другие народы вещам, ставшим в наши дни общепринятой точкой зрения». Содержателен или банален сюжет фильма? О чем заставляет задуматься Иштван Сабо именно еврейского зрителя? Грандиозное полотно посвящено судьбе 4-х поколений еврейской венгерской семьи. Перед нами один за другим проходят Эммануэль Зонненшайн, его дети Густав, Игнац и племянница Валерия, внуки Иштван и Адам, и, наконец, правнук Иван. Три четверти века истории — австро-венгерской, хортистско-фашистской, коммунистической.

Режиссер неторопливо, внимательно исследует ее с трех взаимосвязанных точек зрения: еврейской, венгерской и общечеловеческой. В фильме есть все, что необходимо для заслуживающей заинтересованного внимания кинокартины: содержательный, имеющий многосложный подтекст, сценарий, продуманная режиссура, символика изобразительного ряда.

Сюжет кинокартины подчеркнуто реалистичен и начинается где-то в 1870-е,  когда сын деревенского трактирщика — Эммануэль Зонненшайн перебрался в Будапешт. Тем самым, он сменил сельскую патриархальную обстановку на среду столичного города. Здесь продолжал жить по традиции, открыл дело, женился, вырастил сыновей. Однако, в то времени Хаскала (еврейское просвещение) уже победно проложила себе дорогу в диаспоре. В условиях более динамичного ритма жизни дети Эммануэля восприняли совершенно новые идеи и надеялись на лучшее. Казалось, еще немного, и сбудутся самые смелые мечты Моше Мендельсона (1729 — 1786). Евреи наконец-то полностью интегрируются в европейское общество и станут равноправными венграми (немцами, австрийцами, французами) «моисеева закона». Дух либерализма, казалось бы, открыл перед представителями дискриминируемого народа дорогу к преуспеванию. Оно виделось в возможности реализовать заложенный в них личностный потенциал в любых направлениях. Хочешь — становись юристом, врачом, занимайся фотографией. Наивная вера в торжество знания, в прогресс и общечеловеческие ценности, побуждала многих юных искать свои пути вдалеке от дорог отцов.

Но, хорошо, если перемены были столь же приятны и безобидны, как репертуар домашнего музицирования на фортепиано в четыре руки. (С экрана, как символ уюта, звучит такая милая, абсолютно европейская, романтическая музыка Жан-Мориса Жарра). В новую эпоху могли возникнуть бурные конфликты.  Как быть, если Игнац и Валерия — двоюродные брат и сестра — любят друг друга, и их роман заканчивается браком, возбраняемым Торой? Ведь всего одно поколение назад отец Игнаца — Эммануэль в подобной ситуации отказался от личного счастья, подчинившись предписаниям еврейского закона. Теперь же его сын и племянница однозначно решают конфликт между традицией и чувством в пользу чувства. И напрасно смотреть на портрет предка. Тот помалкивает, глядя  как рушатся вековые представления о семье — одним из важнейших устоев иудаизма в диаспоре.

Еще сильнее подрывали традицию открывавшиеся для евреев возможности личностного самоутверждения. Казалось, стоит только найти некую «золотую середину», отказаться от чего-то своего и откроется непосредственная возможность продвинуться вверх по социальной лестнице, сделать (а что в этом плохого?) карьеру. Что страшного, если тебе деликатно предложили заменить еврейскую фамилию Зонненшайн — на венгерскую Шорш. Ведь при этом никто не вынуждает отрекаться от веры предков. А взамен тебе открывается дорога в европейский мир с его непривычной, но во многом привлекательной культурой. Правда принимать-то ее приходится не по частям (что хочу, то беру), а целиком — приемлемое и неприятное все вместе. Ну да не страшно: стерпится — слюбится. Если, скажем, приглашенному на охоту Игнацу тягостно чувствовать себя убийцей беззащитных животных, его внук интегрируется в подобную атмосферу настолько, что может ощущать себя настоящим охотником. Всего лишь одна деталь. Но она (как и многие другие) показывает направление неотвратимого процесса, в котором одна уступка влечет за собой другую, все более и более серьезную. И вот уже сын Игнаца Адам, еврей по национальности и религиозным взглядам, становится католиком, а ещё позднее его внук Иван коммунистом.

Критики сразу же отметили, что на экране проигрываются разные по сюжету и времени, но родственные по смыслу жизненные сценарии самореализации героев. И в этих случаях евреи выдвигаются в первые ряды. Они полезны любому режиму, пока играют по предлагаемым им правилам (в ином случае им мгновенно напоминают об их происхождении). Но мы отчетливо видим, единую, непомерно высокую цену их успеха — моральный компромисс со всеми его последствиями. Так, Игнац, неподкупный, принципиальный судьи эпохи монархии, всегда ставил императора чуть ли не на один уровень с отцом. Его фактический сговор с властью стал причиной потери любви сына. Для Адама — примирение с реакционным, антисемитским режимом хортистской Венгрии, стоило жизни ему и его близким. Для Ивана — принятие ничуть не менее аморального режима коммунистической власти привело к одиночеству. Таков логический итог отказа и от еврейской духовности, и от общечеловеческой нравственности. Не случайно, после того, как Игнац делает первый шаг в карьере и вместе с братом и кузиной, отказывается от фамилии, камера неоднократно показывает его идущим вниз по просторным парадным лестницам. На ум сразу же приходит важное значение ивритского глагола «ляарод», спускаться, обозначающее, кроме всего прочего, отход от традиционных, наработанных веками нравственных ценностей, отъезд из земли обетованной.

И здесь появляется тема, лично переживаемая, наверное, всеми евреями диаспоры — ассимиляция. Этот путь не смущает главных героев фильма. Его перспективы обсуждаются на экране как допустимая и реальная возможность. С упорством, подобным дискуссиям раввинов вокруг Торы (парадоксально точное замечание одного из персонажей), спорят об этом братья Зонненшайны: либерал Игнац и революционер Густав. Разница их взглядов в одной частности. Первый верит в безболезненность ассимиляции в условиях Австро-Венгерской монархии. Второй признает ее только в условиях «справедливого» социалистического государства. Она не вызывает протеста и у представителя третьего поколения — Адама, Его одобряют после крещения, говоря открытым текстом: «Вы сделали правильный выбор. Ассимиляция единственно возможный путь«. Но при движении по нему героев фильма идет незаметная на первый взгляд подмена истинных, накопленных многими поколениями, духовных ценностей — ложными. Исподволь теряется связь с еврейской культурой и нравственностью. Она тает и забывается как рецепт фамильной настойки «Солнечный свет», ставшей символом традиционного образа жизни и названием фильма.

Однако, если традиции еврейской духовности не в состоянии воспрепятствовать ассимиляции, это может сделать антисемитизм. И как бы не характеризовали его в фильме образованные венгры (кредо обидчивых неудачников, массовое безумие, философия обывателей), вековечная живучесть и злобность этого явления постоянно и резко усиливается при тоталитарных режимах. Свидетельство тому — судьба Адама. Звездный час своей жизни он пережил в 1936 году — победа на Олимпиаде и не где-нибудь, а в фашистском Берлине. После этого хортистская власть превратила его, крещеного еврея, в символ страны и нации. Теперь Адам уже настолько возомнил себя венгром, что мог говорить о неприятных для себя соплеменниках: «Эти евреи готовы купить всех и все«. Однако его истинная трагедия в том, что для фашистов он навсегда остался «грязным жидом». И напрасно Зонненшайны искали лазейки в антисемитских законах, позволившие бы им спасти себя от расправы. Их конец был предопределен. Поняв это, Адам нашел в себе силы встретить смерть с достоинством (сцена его гибели одна из наиболее трагичных и впечатляющих в фильме). Он до последнего проблеска сознания, под пытками утверждал высокое единство еврейских и общечеловеческих духовных ценностей.

Изображение на экране венгерского коммунистического режима, держащегося, подобно своему предшественнику, людей в страхе, отличается от показа фашистской власти разве что большим сарказмом. Еврей Иван Шорш (спасибо дяде-революционеру) попадает в «компетентные органы». Почему бы не использовать его стремление отомстить за своего отца, убитого фашистами у него на глазах? Но удовлетворение от возмездия переходит в опьянение от ощущения бесконтрольной власти над людьми. Ивану нравится эта игра, он благодарен режиму за «доверие». Поэтому его можно выдвинуть для верноподданнического выступления с восхвалением Сталина и далее для подготовки политического процесса, разоблачающего «мировой сионистский заговор». А его еврейское происхождение (знакомые по советской истории мотивы) в сочетании с убежденной поддержкой режима? Оно даже на руку, ибо помогает создать полную иллюзию справедливости и интернационализма. Вот только не учитывают организаторы судебного фарса пробуждающейся человечности Ивана (от отца?). Она совершенно некстати проявляется во время допросов невиновного коллеги и соплеменника, Андора Кнорра (Уильям Харт). Впрочем, венгерское КГБ реагирует четко — передает дело более покладистому следователю, забившему обвиняемого до смерти.

Созревшее убеждение в безнравственности действий власти побуждает Ивана решать для себя вопрос о личном с ней отношении. Поворот наступил в 1956, когда, преодолев страх, нарушив круговую поруку, он выступил с надгробным словом, на перезахоронении праха зверски замученного Андора. В нём он принес покаяние и попросил у погибшего прощения. Нравственное возрождение неизбежно привело Ивана в лагерь оппозиции. Участвовал в антикоммунистическом восстании 1956 года, оценив его для себя как «революцию морали», а затем расплатился за это тюремным заключением. Именно там и позднее, после освобождения, его все больше начинает мучить вопрос о вере и смысле жизни («Если Бога нет (а его никогда не было), почему же нам так его не хватает?«). Не эти ли мысли и глубокое разочарование в социалистической действительности привели его, уже после смерти последнего близкого ему человека — бабушки, к горькому, но точному для себя выводу: «Я безликий«.

Здесь самое время сказать несколько слов об образе долгожительницы семьи Зонненшайн — Валерии, образ которой играет большую роль для понимания всей концепции режиссера. Её профессия — фотография, — открывала возможность, всегда запечатлевать красоту. Свобода от обязательств по отношению к разным режимам позволила сохранить веру в абсолютность нравственных норм. Пережив смерть мужа и трагическую гибель сыновей, она не утратила ила внутреннее равновесие и ясный взгляд на жизнь. Такой человек мог поддержать сидящего после 1956 года за решеткой Ивана словами: «Это не ты, это они в тюрьме«. Валерия считала себя атеисткой, но сохранила подспудное стремление к духу еврейской традиции. Осмыслив это для себя, она уже на смертном одре пожелала вернуться к исконной фамилии Зонненшайн. Возможно, именно такое «завещание» стало внуку последним толчком к переоценке собственной жизни.

В чем искать свой «лик», если связь с еврейскими корнями утеряна? Если отжившие вещи минувших эпох связывают Ивана только с доказавшими свою ложность идеями либерализма, фашизма и социализма, проникнутыми духом политической выгоды и ассимиляции? Ответ на свои вопросы он находит в попавшем ему в руки письме прадеда Эммануэля к сыну и будущему судье Игнацу. Ивану кажется, что устами прадеда к нему обращаются его знакомые и незнакомые предки-соплеменники. Именно здесь заложен основной итог фильма, протягивается ниточка, если не связавшая, то, по крайней мере, наметившая путь восстановления преемственности еврейской традиции. В этот момент Иван, может быть, впервые, не эмоциями — разумом, осознает содержание ее духовного стержня, неразрывно связанного с постоянной передачей нравственного опыта, непрерывным самосовершенствованием. Только идя по этому пути, зная богатый и горький исторический опыт своего народа можно сохранить себя, уберечься от гордыни — источника всех других грехов, защититься от искушения ложными ценностями.

Подобно заповедям нового времени звучат с экрана слова Эммануэля Зонненшайна, явно выражающего мысли самого Иштван Сабо: «Никогда не отрекайся от своей веры и от своего Б-га. Религия не идеальна, но это крепкая лодка, которая довезет тебя до берега. Никому не доверяй, во всем убеждайся сам. Не заключай союза с властью. Презирай любые чины. Не хвастайся имуществом. Владение вещами и недвижимостью, в конечном счете, не приводит ни к чему. Не берись делать то, чего не знаешь. Это вызывает тревогу и приводит к болезням«. Простой, но выстраданный итог для такого фильма. Но мы-то понимаем, что за ним не стремление Иштвана Сабо стать в позу «еврейского мессии» (в чем пытается убедить нас А. Стрелков). Перед нами попытка обобщить тяжелую, длиною в век, дорогу испытаний, подчеркнутых реальной угрозой полного разрушения в людях общечеловеческого, а в евреях сугубо нравственного, традиционного еврейского начала. Попытка в чем-то спорная но, безусловно, глубоко искренняя и потому очень привлекательная.

…Иван дочитывает письмо в опустевшей комнате, из которой исчезли все следы жизни четырех поколений еврейской семьи. Маленький мальчик наигрывает непослушными пальцами такую знакомую мелодию, звучавшую еще в начале фильма. Все начинается заново. Иван возвращается к фамилии предков, перед ним открыта дорога жизни, но мы можем только догадываться, какой путь он выберет дальше. Таков полный глубокого смысла открытый финал. Каждый еврей диаспоры, подобно героям фильма, в большей или меньшей степени испытал на себе влияние ассимиляции, и просмотр этого впечатляющего фильма становится нерядовым поводом для осмысления своего отношения к еврейству, личного пути возвращения к нему… Рамки статьи отнюдь не исчерпывают содержания кинокартины. Возможны и другие ее толкования. Углубляясь в подробности, можно говорить о соотношении и связях еврейской и общечеловеческой морали, о целесообразности использования тех или иных выразительных средств. Однако в целом, последний фильм Иштвана Сабо является не только одной из лучших работ режиссера, но и достойной самого пристального внимания попыткой осмысления еврейской темы в мировом кино. Фильм был удостоен ряда призов Европейской киноакадемии (в частности отмечена игра Ральфа Файнса, исполнившего в нем сразу три роли: Игнаца, Адама и Ивана).